На обложке виден лишь фрагмент полотна, чтобы его лицезреть полностью, надо вскрыть упаковку и развернуть альбом. В буклете – обязательно аннотация картины со всеми историческими контекстами. И, конечно, все вести и подробности о музыкальных произведениях. Изящный кинематографический приём крупного плана акцентирует внимание на деталях подобно тому, как качество исполнения и записи – на звуковых нюансах. Сама по себе идея сопряжения музыки и живописи в оформлении не нова, но в данном случае она явно глубже простой иллюстрации.

Циммерманн открывает повсюду свои кофейни в XVIII веке. Они становятся парадоксальной метафорой Века Просвещения. Там звучит и музыка Иоганна Себастьяна Баха, исполняемая сообществами музыкантов-любителей для слушателей-ценителей. А в начале нынешнего столетия создаётся ансамбль виртуозов-интеллектуалов, в названии которого уже заложен конкретный вкус эпохи. Как-то быстро проскочили эти 5 лет между первым и последним альбомами Café Zimmermann. Вероятно, потому, что новизна впечатлений от исполнения не проходит. Скорее наоборот, чем дальше, тем больше создаётся ощущение того особого вкуса, в его органолептическом смысле. Изящная стать «Шоколадницы» Готье, прицельно рассмотренная на обложке – визуальное воплощение интерпретации ансамбля, в котором крупный звуковой план многое позволяет расслышать. Нас словно погружают в самое нутро музыкального текста, и мы вдруг слышим, например, как в ре минорном концерте для клавесина контрабас творит джазовые чудеса, расшифровывая тайный цифровой код континуо, а струнные подобны величавым грациям. Тихий на их фоне клавесин (что у многих профессиональных музыкантов вызвало изумление) – словно внутренний интимный порыв героя. Другое дело (и время), Карл Филипп. Порыв его «героя» превращается в гедонистический угар, в котором страсть уже пустилась в пляс, предвосхищая эпоху «Бури и натиска». Об этом рассказывают и сама музыка симфоний Баха-сына, и их исполнение ансамблем, в котором закручиваются виртуозные вихри, контрастирующие с запредельной сентиментальностью медленной части виолончельного концерта, и, наконец, «устричная трапеза» с соответствующими plaisirs. Café Zimmermann чутко улавливает эпоху и стиль. Бах-отец остаётся в их исполнении, прежде всего мистиком. В интерпретации музыки Иоганна Себастьяна каждая деталь не является мелочью, а служит знаком таинственного озарения автора. В провокационном «разбойничьем», даже временами подчёркнуто простецком прочтении Баха-сына – вакханалия чувств, вполне в духе галантного века, со всем богатством их гаммы. Утончённое барочное кофепитие сменяется галантным пожиранием устриц. Меняются времена и нравы, остаётся музыка с её неповторимым вкусом. Café Zimmermann уж очень сильно возбуждает аппетит, в этом «заведении» музыку хочется есть. И много.